– Продолжайте, продолжайте, – подбодрил Марми. – Говорите уж. Скажите, что коэффициент их умственного развития на уровне двенадцатилетнего ребенка, и я процитирую вас во всех научно-фантастических журналах нашей страны. Скажите, ну!

– Джентльмены, – встревожился Торгессон. – Джентльмены, вы мешаете крошке Ролло.

Они повернулись к машинке, которая по-прежнему размеренно отстукивала: «звезды кружили по своим орбитам а чувствительное нутро землянина упорно подсказывало стелни что корабль вращается стоя на одном месте».

Каретка откатилась назад, чтобы начать новую строку. Марми затаил дыхание. Если что-то и произойдет, то именно сейчас.

И обезьяна, протянув палец, отстукала «*».

– Знак сноски! – завопил Хоскинс.

А Марми пробормотал:

– Звездочка…

– Звездочка?!– удивился Торгессон. Последовала строчка еще из девяти звездочек.

– Все, братец, – сказал Хоскинс. Он быстро объяснил вытаращившему глаза Торгессону: – У Марми такая привычка – пробивать строчку из звездочек, когда он хочет указать на радикальное изменение действия. А радикальное изменение действия – именно то, чего я от него добивался.

Машинка начала новый абзац: «внутри корабля…»

– Отключите его, профессор, – попросил Марми. Хоскинс потирал руки от удовольствия.

– Когда я получу переработанный вариант, Марми?

– Какой вариант? – холодно спросил тот.

– Обезьяний. Сами же говорили…

– Да, говорил. Для этого я и привел вас сюда. Этот крошка Ролло, он – машина, холодная, бесчувственная логическая машина.

– Ну и что?

– А то, что хороший писатель – не машина. Он пишет не умом, а сердцем, – Марми несколько раз стукнул себя в грудь. Хоскинс застонал.

– Что вы со мной делаете, Марми? Если вы опять заведете свою песню о душе и сердце писателя, я просто не выдержу, меня вырвет прямо здесь, сию же минуту. Давайте придерживаться обычной формулы: «Ради денег я напишу что угодно».